302

Случаем S.O.S. возникла не как перифраз к последним словам молитвы Царю Небесный – спаси, Блаже, души наша?

беспомощность

Сейчас на моих глазах двое молодых ублюдков приставали к старому мужику. Эти козлы лезли к нему просто так. Мужик лет пятидесяти, может старше. Обычный мужик, в чёрной синтетической шапке на ушах, куртке «под кожу», приземистый, может чуток пьяный. Хотя скорее всего просто ошалелый. Два урода хотели отнять у него барабан из стиральной машины. Им он был нужен как предлог, они ржали и издевались. У мужика была одна монтировка. У тех камень и бутылка. Они прижали мужика к забору, пнули несколько раз, разбили бутылку о голову. Камень кинули уже убегая, слава Богу не попали. Я проходил мимо и не помог. Я подошёл после, когда уже всё кончилось – но я не смог ему помочь! Теперь я могу представлять как держу за волосы того, что был в тёмной куртке и держал камень, и луплю башкой об забор – но я не заступился!!!
Эти гниды ржали, убегая. Дедок оказался здоровым, матюгался чуток, но спокойно шёл дальше. Я составил ему компанию, а у помойки мы расстались, не прощаясь. Перекинулись парой слов. Он сказал, что был бы пистолет… Но высказался против свободной продажи оружия. Он остался со своим барабаном рассматривать разные вещи у контейнеров, а я поплёлся домой наедине со своей совестью. Что испытывал он, я никогда не узнаю.

В. В. Бибихин – «Философия и техника»:

Встреча с чужой мыслью грозит тем, что я не останусь собой.

299

Платон подложил человечеству хорошую свинью. Его идея о разделённых половинках до того засела в подсознание человека, что вытравить её мало представляется возможным. И ищут молодые люди ту, единственную, пока не разочауются. А старые девы на всю жизнь портят себе и окружающим кровь, дожидаясь принцев. Расстаться с представлением до болезненного сложно. Признаться себе, что мог жениться как на той, что сидела в школе перед тобой, так и на той, с которой был дружен все институтские годы, но постеснялся принять сокровенное, – или что могла выйти замуж и за того парня, который казался наивным, и за того, который истово изучал цветы Южной Америки: и жизнь бы в любом случае сложилась – растаптывание любви. Именно потому растаптывание, что происходит осознание собственной слабости, осознание, что способен, или способна, полюбить другого. Что ужаснее в жизни, чем отдаться неосознанно? – и разве это не растаптывание? Растаптывание той любви, миф о которой сложился в сознании. А можно ли назвать сложившееся любовью? Может есть лишь эгоизм и самолюбие? А любовь – это нечто большее. Любовь – это открытость, незащищённость. Любовь не терпит эгоизма и закрытости. Любовь – это отдача. И признать, что ты можешь отдать себя уже есть утверждение того, что ты способен открыться. Согласие с тем, что смог бы жить равно как с той, так и с другой, осознавая те или иные черты, которые в том или ином случае в тебе раскрылись и превалировали бы, позволит сделать шаг к осознанию себя. Так проясняется чтото в любви, в заповеди Божьей.
Все люди состоят между собой в родственных отношениях, у всех один первоотец. Почувствовать близость другого, принять его таким, есть и путь к тому, чтобы сжиться с собой.
И Бог не на словах Любовь.

Просит <lj user = lapushka1>

У моей подруги Оксаны умирает новорожденная дочка. Девочка не крещена – не успели. Родилась она недоношенной, были проблемы с почками, две недели назад ее выписали – и вот теперь отказали легкие. Ребенок в реанимации, уже была клиническая смерть.
Пожалуйста, все кто может – помолитесь о ее спасении.

PS Продублируйте у себя, пожалуйста, если не трудно.

Люди, человеки… Христом-Богом молю – помолитесь за ребенка! Пусть не вслух. Даже если про себя. Спасибо.

Композитор Александр Вустин о «новом начале» современности:

Да, это кризис, но не в отрицательном смысле, а как завязка чего-то совершенно неслыханно нового. Того, чему названия совершенно не дано. Я абсолютно отчётливо ощущаю какие-то необычайные перспективы , которым пока ещё нет имени. И музыка это предчувствует, она находится в состоянии предчувствия, как у раннего Шёнберга. В этом смысле мы живём в изумительное время для искусства. – Вы себя чувствуете в конце старого или в начале нового? – То и другое взаимосвязано: конец – это и есть начало. Как в какой-нибудь сонате Бетховенапроисходит сцепление: конец фразы накладывается на начало, и последний так одновременно является первым. Вот мы как раз попали в такой такт.

Вопрос по поводу смерти.

Меня интересует словобразовательная сторона. Почему «с-мерть»? Праиндоевропейский корень здесь, если не ошибаюсь, *mъr. Т.е. mort, mord, мёртвый (умер, как вариант, т.е. без -т-). А «смерть», следовательно, соумирание? Если да, то есть ли тому объяснение и аналогии в других языках. Если нет, то, соответственно, какова природа, значение слова?

Социалка

Сегодня в ШМС на социалке был глава фонда НАН Олег Зыков, назначенный президентом в Общественную Палату. Рассказывал он о том, в чём заключается дело фонда, об общественных организациях и о методологии реабилитации алкоголиков и зависимых в современности. То, что он говорил потрясало; по образованию психотерапевт, этот человек, похожий, кстати, чем-то внешне на Бильжо, выражал своей фигурой мнение, что психотерапевты ничему не удивляются. Вёл речь он бодро, задорно, повествовал о конкретике проблемы и её культурных аспектах. Меня, молодого человека, впечатлили примеры из советской действительности, в частности тюрьмы для алкоголиков. Т.е. звались-то они лечебно-трудовыми профилакториями, но – за колючей проволокой, наркологи в пагонах, 2 года «лечения». Рассказывал он о современном состоянии психиатрии; в частности о том, что в нынешнем виде это просто рудимент советской эпохи, числящий себя за МВД, хотя давно всё уже не так, и выполняющий госплан. Ну и соответственно психиатрия уже не лечит, а сами понимаете что. В связи с этим затрагивал благое дело анонимных алкоголиков, наркоманов, игроков и прочая, прочая, прочая… Говорил о том, что потерянному человеку лучше всего найти себя в помощи и сочувствии себеподобных. По сути наркотики, алкоголь и прочее становятся средствами адаптации к мiру и гармонизации человека. Так и такой он находит выход. У человека складывается определённая философия, базис, который останется и дальше, если работать современными методами или «новыми», типа метода Довженко. Отобрать водку и человек изменится – утопия. У него нет духовной замены, а поэтому всё возвращается на круги своя. И главное, Зыков говорил о свободе. Свободе, которая должна быть всегда. Никогда нельзя ломать человека, заставлять его, лишать свободы и выбора. Иначе ничего не произойдёт. Поэтому мы не имеем права запретить человеку даже выбор наркотика. Но мы должны сделать всё возможное, чтобы помочь человеку сделать другой, правильный выбор.

294

Религию выбирают не из-за традиций и не потому, что так веровали предки. Религию выбирают вопреки всему этому.

Евангельский кружок.

По вторникам в ШМСе пока проходят два «факультативных» курса: это Евангельский кружок и кружок Церковного пения. В будущем, как наберётся достаточное количество желающих, организуют кружок по изучению церковно-славянского – он стоит отдельно, потому как за него дополнительная плата положена. Ну так вот, я из всего предложенного выбора (а огласил я не весь список – в неделе дней куда больше) стал посещать именно означенный в заглавии. Это полумолитвенное занятие, где мы читаем и обсуждаем те места из Нового Завета, которые будут читаться на воскресном богослужении. Обсуждение проходит на разных уровнях – это может быть толкование, может быть соотнесение с сегодняшним днём, приведение примеров, как те или иные места могут соотноситься с жизнью, и многое-многое другое. Всё это совмещается молитвами в начале занятий, перед чтением отрывков и в конце. Сегодня мы решили попробовать читать, завершая занятие, вечернее правило – каждый по молитве. Наиболее повлияло на меня сегодня обсуждение притчи о сеятеле из Евангелия от Луки. Так, мы пришли к следующему толкованию: в притче много смысловых слоёв, строится она как айсберг, но разброс зёрен можно рассматривать в контексте возрастания личности. Т.е. это не просто относится к разным путям, но такой путь к Богу в принципе свойственен к человеку – от семени не воспринятого, которое унёс дьявол, через интерес, к слушанию до полной отдачи себя, обожения. На кружок могут приходить любые желающие, без разницы учатся они в ШМСе или нет. Главное, интерес к Евангелию и попытка узнать и прочувствовать Благовестие, желать жизни по Слову Божьему, или только начать открывать Его…

292

Эпоха перегноя

Староселье.

Ведь этим летом я и провели ажно две недели в деревне, а я об этом ещё ни словечком не обмолвился. Что ж, надеюсь я восполню этот пробел, так как до того обленился, что и записную книжку забросил. Вот для затравки вам:

Никон.

Когда будущий патриарх ещё иноком подвизался в Анзерском скиту, у него случилась распря с настоятелем, преподобным Елеазаром. Тот желал выстроить каменную обширную церковь, для чего они с Никоном отправились в Москву собирать пожертвования. По прибытии обратно Елеазар положил деньги в церковное казнохранилище и как бы забыл о них. Никон же осмеливался напоминать настоятелю о деньгах, чтобы те либо пошли в дело, либо были отданы на хранение в Соловецкий монастырь. Никон решался укорять отца настоятеля и братию за сребролюбие, и потому в конце концов получил выговор за непослушание. В это время был у него однажды сон, в котором виделся ему сосуд, наполненный до верха семенами. «Это – мера твоих трудов исполнена», – сказал ему голос. Никон подошёл ближе к сосуду, рассмотреть семена, но при этом опрокинул сосуд и рассыпал семена. Он начал было снова их собирать, но уже не мог наполнить сосуда…

Готичные деццкие площадки

Предлагает нам лицезреть

С недавних пор имею следующее твёрдое убеждение:

Неандертальцы – это каиниты.

285

Самое удивительное и невероятное в мiре – это то, что ты существуещь.

заметки.

Поздно вечером в маршрутках катается много православных людей.

М. Ю. Лермонтов «Панорама Москвы»:

Кто никогда не был на вершине Ивана Великого, кому никогда не случалось окинуть одним взглядом всю нашу древнюю столицу с конца в конец, кто ни разу не любовался этою величественной, почти необозримой панорамой, тот не имеет понятия о Москве, ибо Москва не есть обыкновенный большой город, каких тысяча; Москва не безмолвная громада камней холодных, составленных в симметрическом порядке… нет! у нее есть своя душа, своя жизнь. Как в древнем рижском кладбище, каждый ее камень хранит надпись, начертанную временем и роком, надпись, для толпы непонятную, но богатую, обильную мыслями, чувством и вдохновением для ученого, патриота и поэта!.. Как у океана, у нее oесть свой язык, язык сильный, звучный, святой, молитвенный!.. Едва проснется день, как уже со всех ее златоглавых церквей раздается согласный гимн колоколов, подобно чудной, фантастической увертюре Беетговена, в которой густой рев контрабаса, треск литавр, с пением скрыпки и флейты образуют одно великое целое; и мнится, что бестелесные звуки принимают видимую форму, что духи неба и ада свиваются под облаками в один разнообразный, неизмеримый, быстро вертящийся хоровод!..
О, какое блаженство внимать этой неземной музыке, взобравшись на самый верхний ярус Ивана Великого, облокотясь на узкое мшистое окно, к которому привела вас истертая, скользкая витая лестница, и думать, что весь этот оркестр гремит под вашими ногами, и воображать, что все это для вас одних, что вы царь этого невещественного мира, и пожирать очами этот огромный муравейник, где суетятся люди, для вас чуждые, где кипят страсти, вами на минуту забытые!.. Какое блаженство разом обнять душою всю суетную жизнь, все мелкие заботы человечества, смотреть на мир – с высоты!
На север перед вами, в самом отдалении на краю синего небосклона, немного правее Петровского замка, чернеет романтическая Марьина роща, и пред нею лежит слой пестрых кровель, пересеченных кое-где пыльной зеленью булеваров, устроенных на древнем городском валу, на крутой горе, усыпанной низкими домиками, среди коих изредка лишь проглядывает широкая белая стена какого-нибудь боярского дома, возвышается четвероугольная, сизая, фантастическая громада – Сухарева башня. Она гордо взирает на окрестности, будто знает, что имя Петра начертано на ее мшистом челе! Ее мрачная физиономия, ее гигантские размеры, ее решительные формы, все хранит отпечаток другого века, отпечаток той грозной власти, которой ничто не моглопротивиться.
Ближе к центру города здания принимают вид более стройный, более европейский; проглядывают богатые ‘колоннады, широкие дворы, обнесенные чугунными решетками, бесчисленные главы церквей, шпицы колоколен с ржавыми крестами и пестрыми раскрашенными карнизами.
Еще ближе на широкой площади, возвышается Петровский театр, произведение новейшего искусства, огромное здание, сделанное по всем правилам вкуса, с плоской кровлей и величественным портиком, на коем возвышается алебастровый Аполлон, стоящий на одной ноге в алебастровой колеснице, неподвижно управляющий тремя алебастровыми конями и с досадою взирающий на кремлевскую стену, которая ревниво отделяет его от древних святынь России!..
На восток картина еще богаче и разнообразнее: за самой стеной, которая вправо спускается с горы и оканчивается круглой угловой башнею, покрытой, как чешуёю, зелеными черепицами; немного левее этой башни являются бесчисленные куполы церкви Василия Блаженного, семидесяти пределам которой дивятся все иностранцы и которую ни один русский не потрудился еще описать подробно.
Она, как древний Вавилонский столп, состоит из нескольких уступов, кои оканчиваются огромной, зубчатой, радужного цвета главой, чрезвычайно похожей (ее-ли простят мне сравнение) на хрустальную граненую пробку старинного графина. Кругом нее рассеяно по всем уступам ярусов множество второклассных глав, совершенно непохожих одна на другую; они рассыпаны по всему зданию без симметрии, без порядка, как отрасли старого дерева, пресмыкающиеся по обнаженным корням его.
Витые тяжелые колонны поддерживают железные кровли, повисшие над дверями и наружными галереями, из коих выглядывают маленькие темные окна, как зрачки стоглазого чудовища. Тысячи затейливых иероглифических изображений рисуются вокруг этих окон; израд-ка тусклая лампада светится сквозь стекла их, загороженные решетками, как блещет ночью мирный светляк сквозь плющ, обвивающий полуразвалившуюся башню. Каждый придел раскрашен снаружи особенною краской, как будто они не были выстроены все в одно время, как будто каждый владетель Москвы в продолжение многих лет прибавлял по одному, в честь своего ангела.
Весьма немногие жители Москвы решались обойти все приделы сего храма. Его мрачная наружность наводит на душу какое-то уныние; кажется, видишь перед собою самого Иоанна Грозного – но таковым, каков ои был в последние годы своей жизни!
И что же? – рядом с этим великолепным, угрюмым зданием, прямо против его дверей, кипит грязная толпа, блещут ряды лавок, кричат разносчики, суетятся булочники у пьедестала монумента, воздвигнутого Минину; гремят модные кареты, лепечут модные барыни… все так шумно, живо, непокойно!..
Вправо от Василия Блаженного, под крутым скатом, течет мелкая, широкая грязная Москва-река, изнемогая под множеством тяжких судов, нагруженных хлебом и дровами; их длинные мачты, увенчанные полосатыми флюгерями, встают из-за Москворецкого моста, их скрыпучие канаты, колеблемые ветром, как паутина, едва чернеют на голубом небосклоне. На левом берегу реки, глядясь в ее гладкие воды, белеет воспитательный дом, коего широкие голые стены, симметрически расположенные окна и трубы и вообще европейская осанка резко отделяются от прочих соседних зданий, одетых восточной роскошью или исполненных духом средних веков. Далее к востоку на трех холмах, между коих извивается река, пестреют широкие массы домов всех возможных величин и цветов; утомленный взор с трудом может достигнуть дальнего горизонта, на котором рисуются группы нескольких монастырей, между коими Симонов примечателен особенно своею, почти между небом и землей висящею платформой, откуда наши предки наблюдали за движениями приближающихся татар.
К югу, под горой, у самой подошвы стены кремлевской, против Тайницких ворот, протекает река, и за нею широкая долина, усыпанная домами и церквями, простирается до самой подошвы Поклонной горы, откуда Наполеон кинул первый взгляд на гибельный для него Кремль, откуда в первый раз он увидал его вещее пламя: этот грозный светоч, который озарил его торжество и его падение!
На западе, за длинной башней, где живут и могут жить одни ласточки (ибо она, будучи построена после французов, не имеет внутри ни потолков, ни лестниц, стены ее росперты крестообразно поставленными брусьями), возвышаются арки Каменного моста, который дугою перегибается с одного берега на другой; вода, удержанная небольшой запрудой, с шумом и пеною вырывается из-под него, образуя между сводами небольшие водопады, которые часто, особливо весною, привлекают любопытство московских зевак, а иногда принимают в свои недра тело бедного грешника. Далее моста, по правую сторону реки, отделяются на небосклоне зубчатые силуэты Алексеевского монастыря; по левую, на равнине между кровлями купеческих домов, блещут верхи Донского монастыря… А там, за ним, одеты голубым туманом, восходящим от студеных волн реки, начинаются Воробьевы горы, увенчанные густыми рощами, которые с крутых вершин глядятся в реку, извивающуюся у их подошвы подобно змее, покрытой серебристою чешуей.
Когда склоняется день, когда розовая мгла одевает дальние части города и окрестные холмы, тогда только можно видеть нашу древнюю столицу во всем ее блеске, ибо, подобно красавице, показывающей только вечером свои лучшие уборы, она только в этот торжественный час может произвести на душу сильное, неизгладимое впечатление.
Что сравнить с этим Кремлем, который, окружась зубчатыми стенами, красуясь золотыми главами соборов, возлежит на высокой горе, как державный венец на челе грозного владыки?..
Он алтарь России, на нем должны совершаться и уже совершались многие жертвы, достойные отечества Давно ли, как баснословный феникс, он возродился из пылающего своего праха?..
Что величественнее этих мрачных храмин, тесно составленных в одну кучу, этого таинственного дворца Годунова, коего холодные столбы и плиты столько лет уже не слышат звуков человеческого голоса, подобно могильному мавзолею, возвышающемуся среди пустыни в память царей великих?!
Нет, ни Кремля, ни его зубчатых стен, ни его темных переходов, ни пышных дворцов его описать невозможно… Надо видеть, видеть… надо чувствовать все, что они говорят сердцу и воображению!..

Юнкер Л. Г. гусарского полка Лермантов.

Осень в Царицыно.

В воскресенье мы (я, и ) посетили Царицыно. На четвёртом кадре у фотоаппарата сдохли батарейки. Для мы собрали пакет листьев. По дороге домой придумали сентенцию: – Дай мне пять рублей и я не буду называть тебя жадиной (возможны варианты: 5 грина, дай пожрать и т.п.). Славно погуляли. Если будет больше времени и сил, например завтра, я постараюсь описать прогулку подробнее. А пока вывешиваю на показ последнюю фотографию из прошлогодних:

В. В. Бибихин, «Закон русской истории»:

В указах Петра решающим было не содержание – ориентация на западную технику и европейский здравый смысл всё решала уже задолго до Петра, – а стиль: спешная мобилизация, кнут, каторга, веревка, топор. Мы возьмем у Европы что нам надо и, говорил с жестом Пётр, «повернёмся к ней задом». Так Ленин: мы будем вежливы с господами капиталистами, но когда сумеем укупить у них веревку, на ней их повесим. Ничто не свято, всё втянуто в большую игру. В той фразе, где Петр хвалится своей жестокостью после расправы над сыном и его окружением, над первой женой и её другом, посаженным в мороз в тёплой шубе на кол («когда огонь найдёт солому, то он её пожирает, но как дойдет до камня, то сам собою угасает; у Пушкина эта фраза приняла форму «так тяжкиймлат дробя стекло кует булат») самодержец берет себе право очистительной молнии. Горит лес. Параллель сжигаемой материи тут конечно солженицынский «невыжатый объем», рыхлое в человеке, неопределенность, нерешительность. Они оказываются всегда верной добычей власти, так что человек в безопасности только когда сам доведёт себя до крепости – каменной, приходится к сожалению сказать. Позволительно ли правителю брать на себя такое право? Ну, будем решать в дискуссионном клубе теоретический вопрос о том, вправе ли правитель брать на себя права божественной молнии. Он их уже взял. Но по честному другой не смет брать на себя надо мною жест божественного бича, а мне недостойно перед таким ожесточаться.
Правитель не скрывает что взял власть. Для убедительности он делится своей молнией. В самом деле, каков механизм «тиранских указов». Вот петровское распоряжение несоразмерной жестокости, ссылка сапожника за подбой сапогов железными гвоздями и скобами и ссылка купца за торговлю такими сапогами. Всякий указ строже выполнимого – таких много и все грозят конфискацией имущества, Сибирью, казнью – разрешает и даже предписывает крайность у исполнителей, заражает изворотливой вседозволенностью, отваживает от порядка дисциплины и настраивает на тон и темп войны – тотальной, сквозной, из которой реальная война уже спасение и выход. Приглашает к крутой игре.

(Из книги «Другое начало»)

Сегодня был в Коломенском.

Медовую ярмарку продлили, и я решил по такому поводу не упустить шансу. От «Каширки» пешочком прогулялся вдоль заборчика, разглядывал виды, смотрел на небо и рекламные стенды. Коломенское оказалось чуть тронуто осенью: всё ещё зелёное, с сочной травой. Большую часть лавок занимали влюблённые парочки. Вообще по ходу дня я наблюдал большое количество свадеб. В самом Коломенском уже у первого домика-бара занимали ряд столов под открытым небом брачующиеся и отмечающие. Потом были несколько пар у церкви Вознесения, а пока добирался домой, так вообще все бары были сняты под свадьбы. Листва лишь начала жухнуть и опадать. Всё Коломенское в лесах реставрации. Я постоял некоторое время угрюмо у Вознесения, разглядывая панораму юга, под эмбиентное сопровождение «бил» постоянно там располагающихся, и, достаточно удручённый видами, пошёл на ярмарку. Приобрёл «Лесные травы», «Боярышник» и «Яблоневый» в разных, уже не помню каких палатках. Помоему, все были района Поволжья и Придонья.
Под конец я у метро «Коломенское» приобрёл себе сосалку «Петушок», и со спокойной душою отправился домой.

Давно хотел поделиться мыслью…

Бордюрные камни выцвели и стали похожи на здоровые жёлтые и зелёные обшарпанные мелки.

Христианство XXI века

Развитие московского метро (1935-2002)

Первый день «социалки».

Итак, сегодня был первый день занятий по социальной работе в ШМС. Во-первых, я опоздал на 15 минут, и поэтому практически прослушал лекцию-зачин, шедшую ещё минут пять от силы. И это я зря сделал, потому что от всей лекции зависел дальнейший ход занятия, и я соответсвенно мало уловил. Но дальнейшие мои согруппники, к вящему моему удивлению, тоже как-то не особо поняли задание. А согруппники вот откуда: дабы нас сделать общиной, перезнакомить и соединить, нас разделили. Разделили на три группы, каждая из которых готовила свой проект, если так выразиться, «спасения родины». Проект какой-то организации, которая будет оказывать духовную и социальную помощь. У нас в команде родилась идея древа. Я был в корнях, как идейный центр, но пока древо выдумывалось, меня мало к сожалению (к счастью ли?) кто слушал. Такой вот я, значит, безыдейный. Или нет. Первое, что по ходу вышло, это то, что девушки взяли верх в команде, хоть и повыбирали себе второстепенные должности, а мужская половина скучно бездействовала. Ну что ж, ерунда – справились. У других комманд были соответственно «Республика», филиалом которой мы согласиллись быть, и «Дом». Если у первых было всё классно организовано, то последние давили правдивостью. Общиной мы себя почувствовали.
После короткого перерыва мы в кругу пытались сообразить какие качества нужны человеку, который выходит на служение. Занимательно вышло.
А в конце мы пили чай в трапезной. Были бутерброды с дыней, мармелад и шоколадные пасхальные яйца. Наша малая Пасха! Чудесно. Пусть я и схематично всё набросал, не выделив деталей, интересных замечаний и прочих мелочей, главное, что всё было здорово. Я теперь знаю много замечательных людей, с которыми ещё как минимум год буду постигать очень полезные вещи. Я ближе узнал Церковь.

лисунов

Знал бы Андрей Петрович Лисунов (ссылки #1, #2, #3) как он изменил мою жизнь…

Ссылки:

Статья Дмитрия Быкова о том, не пора ли закрыть Литинститут?

Роман Сергея Есина «Марбург» в «Новом мире».

В. В. Бибихин, «Закон русской истории»:

Пётр раздваивается. «Достойна удивления: разность между государственными учреждениями Петра Великого и временными его указами. Первые суть плоды ума обширного, исполненного доброжелательства и мудрости, вторые нередко жестоки, своенравны и кажется писаны кнутом. Первые были для вечности или по крайней мере для будущего – вторые вырвались у нетерпеливого самовластного помещика. NB. (Это внести в историю Петра обдумав.)» «Обдумав» здесь относится не столько к тому, как провести расколотого Петра чрез цензуру, сколько к трудности примирения с ним.
Мы начинаем понимать, почему Пётр пушкинских поэм должен быть какой он есть, сияющий герой, и почему именно этот Пётр настоящий. На месте бахчисарайского фонтана, о котором Пушкину рассказывали подхваченную им легенду, в реальности он увидел развалины и заржавую трубку. Отношение поэмы о фонтане к заржавой трубке такое же, как отношение героя Полтавы и медного всадника к человеку, родившемуся на московском троне в 1672 году.

(Из книги «Другое начало»)

Первый школьный день.

Я воодушевлён. Несмотря на то, что первая лекция – О необходимости богословских знаний для современной молодёжи – мне мало что дала (я знал материал), я рад учёбе и будущему служению. Нас предупредили, что на занятия по социальной помощи и служению добровольно-обязательные, но я, скорее всего, пришёл именно из-за них, в надежде, что труд поможет моему лучшему воцерковлению. Со мною были , и другие мои друзья и знакомые, с которыми мы будем теперь общаться теснее не только из личных побуждений, но и, так скажем, «профессионально». На душе спокойно.

Метро. Генеральный план развития и реконструкции города Москвы. М., 1935.

Осень в Царицыно.

. С листом. Прошлый год.

В. Зазубрин «Щепка»

Из предисловия: Страшный лик революции с невольным нагромождением ужасов пишут нам и
другие беллетристы: в Никитинском «Рвотном фронте» мы найдем не менее
страшные вещи–и насилия и самые грязные человеческие извращения. У Никитина
и у Пильняка в «Голом годе» герои-коммунисты, комиссары (то же и в
«Повольниках» Яковлева) насилуют Олечек, Манечек, Ниночек и вместе с ними
безнадежно надают в мещанско-похабную стихию, эти на миг захотевшие быть
героями люди-мещане.
У Никитина написано это в формах обмызганного, порой сюсюкающего
мастерства упадочного искусства, у Яковлева более ясно и просто, у Пильняка
его ужасы оправдываются в общем ритме его «мятельной» стихни, от которой
веет революцией настолько, нисколько революция раздробила старые формы
жизни,
В. Зазубрин делает попытку найти новую форму для изображения революции.
Самый стиль, его ритм — суровый, резкий, скупой и ударный — это ритм
революции — по его слову, «прекрасной и жестокой любовницы», которая
уничтожила не только старый миропорядок, наше былое, индивидуалистическое
прекраснодушие, но и заставляет нас жить, чувствовать по-иному, утверждает
новую поступь, ритмику наших душевных переживаний. Если Достоевский в
«Бедных людях», если Л. Андреев– последыш индивидуалистического символизма,
в своем рассказе «Семь повешенных» ставили своей задачей вызвать ненужную
жизни жалость в наших душах к ненужному Янсону: претворить никчемную
кантовскую идею о самодовлеющей ценности существования каждого человека, то
Зазубрин, изображая совсем не идеал революционера, — ставит своей задачей
показать, что есть общее — грядущий океан коммунизма, бесклассовою
общества, во имя которого революция беспощадно идет по трупам вырождающихся
врагов революции. Среди них и сильные телом, иногда духом, которые свой
аристократизм декларативно или искрение стараются сохранить в тот момент,
когда смотрят в лик неизбежной для них смерти, но большинство из них –
«тесто», булавочные головки, головки жаворонков, которых в детстве мать
Срубова запекала в печи.

Зазубрин в своих произведениях «Два мира», «Щепка» изобразил открытую личину революции, дал почувствовать её не отвлечённо, а изнутри, в грязи, страхе, безумии… Поэтому повесть «Щепка» так и не вышла в свет в 20-е годы. Понять революцию можно лишь окунувшись в неё. Сейчас это значит – прочесть «Красное Евангелие» Василия Князева, поджигавшее сердца в 1918-м, роман «Город N» Добычина, отразивший слом мiропорядка, поэзию РАППовцев и прозу пролетарских писателей 20-х годов. Революция – это не АКМ или НБП, это не бездарные театрализованные шествия ограниченных зацикленных подростков, это другая жизнь, это религия…